Вот только беда - никто не любит и не хочет на них отвечать. Я понимаю, конечно, что обычно я задаю такие вопросы, ответов на которые никто их присутствующих не знает, но остановиться иногда не могу. Мне сложно пройти что-то, что породило в голове вопрос, не обратив его к своим спутникам; я искренне не хочу их раздражать, мне просто интересно.

А утром было солнце. И ни одного, ни одного облака на насыщенно-голубом, почти синем небе. Потом они стали появляться, сначала перистые, одно за другим, будто кто-то распылял белую краску из пульверизатора, бессистемно, то в одну часть огромного холста, то в другую. Они появлялись и появлялись, и никто не заметил, как небо затянулось полностью, потому что уже подкрались сумерки, и стемнело, и на улице было так хорошо... А когда стало совсем-совсем темно, пошёл дождь, не слишком сильный, но и не моросящий, так чаще всего здесь, в Праге. Он шёл внизу, в старом городе, а наверху, на холме, было сухо. И, топая домой по пустынной улице, ёжась от холода после тепла трамвая, я просто хотела, чтобы завтра снова было солнечно.

С тех самых пор, как я пошла в подготовительный класс музыкальной школы, мой папа ждал, когда же я научусь играть на рояле, как Джерри Ли Льюис. В то время имя это мне мало говорило: пластинок уже не было, а кассетным магнитофоном мы ещё не разжились, поэтому своё представление о музыканте я составляла, основываясь только на весьма скромных папиных вокальных талантах. Впрочем, необходимость дубасить по одной клавише, да как можно громче, я поняла сразу; несколько позже стала упражняться в исполнении глиссандо. Нет, играть, как Джерри Ли, я так и не научилась - впрочем, не всё ещё потеряно, кто знает, что ждёт меня впереди: может быть, упорные месяцы репетиций?

Наверное, лет в девять я впервые услышала "Great Balls Of Fire" и пришла в полный восторг; следующей в знакомстве с творчеством музыканта стала, конечно, "Whole Lotta Shakin' Going On", а потом понеслось уже без разбора - известные песни и не очень. Нельзя сказать, что сейчас я вдоль и поперёк переслушала все его альбомы, многое остаётся ещё не изведанным, хотя после недавнего просмотра фильма "Great Balls Of Fire" интерес снова был подогрет.

В общем, к чему я это всё... К тому, что Джерри Ли Льюис был для меня всегда личностью легендарной, и я подумать не могла, что когда-нибудь получу шанс попасть к нему на концерт. Тем не менее, на концерте я побывала не далее как сегодня и могу с полной уверенностью заявить, что даже в свои семьдесят четыре Джерри Ли устраивает такое шоу и так наяривает на рояле, что ему позавидовали бы многие двадцатилетние. Он потрясающ, я в этом ещё раз убедилась.

Прага хороша.

Кривые улочки, брусчатка повсюду, много конверсов, мало каблуков. Осень надоедает, зимы не хочется, а снег всё идет и идёт за окном. Обещают потепление, есть надежда на солнце, далеко не весь город осмотрен, на время холодов остаются музеи. Библиотека в самом центре, есть халявный вайфай, книжки можно фотографировать, рай для библиофила. В архиве тоже снимают, прекрасный гардероб с отдельными шкафчиками, хочется стащить старинную марку из дела, пока боюсь. Трамваи по расписанию, мало людей, мало машин, нет пробок, в метро пусто в стандартные часы пик. После семи на улицах никого, светят редкие фонари, мокрая мостовая блестит, изо рта идёт пар. Карлов мост на реконструкции, на Староместской площади пахнет вафлями, на стене Джона Леннона нет свободного места. Кнедлики разочаровали, брамборачки очаровали, пиво почти даром, вепршово колено ешё не съедено. Чешский Крумлов чудесен, красная черепица повсюду, лучи заходящего солнца, где же вы?

Вчера на улице ко мне подошла девушка и спросила, не холодно ли мне в туфлях. Пока я осознавала её вопрос, она успела заметить, что интересуется в порядке расширения кругозора. Догадываясь, что многие девушки сейчас мучаются вопросом, можно ли уже выйти в туфлях, я отвечаю: мне совершенно не холодно. Зато так легко, по сравнению с надоевшими сапогами. ;)

Время идёт, меняются люди, которые меня окружают. Новые появляются неожиданно, встречаются на пути, очаровывают меня, а потом незаметно исчезают из моей жизни. Считавшиеся прежде незыблемыми связи ослабевают и вовсе разрушаются. Нет ни ссор, ни упрёков, ни обид - всё происходит постепенно: человек отдаляется, наши дороги расходятся. И нельзя даже сказать, что это сильно печалит меня, ведь таково нормальное течение жизни, но потом, когда вспоминаешь то, что было (как правило, с улыбкой на лице), становится немного жаль ускользнувшее и упущенное.

Нет больше слов. Осталось одно настроение.
Тихая грусть.

Иногда мне кажется, что я текст.

Все люди состоят из чувств, эмоций, настроений, мыслей. И я от них не отличаюсь, только всё это в моём случае воплощается в тексте. Я воспринимаю действительность через текст и выражаю своё восприятие действительности через текст. Текст может заставить меня улыбаться, радоваться, огорчаться или плакать. Текст может побудить к действию или от действия предостеречь. Текст может запретить или разрешить. Текст может очаровать и разочаровать.

Но текст не может передать невербальные ценности. Он сух и монотонен, пока человек не пропустит его через себя.

Поэтому нет, я не только текст.

Давным-давно, когда трава на лугу за усадьбой была ещё выше моего роста, и при игре в прятки среди неё меня выдавали только яркие банты, вплетённые в косы, я могла отойти далеко от дома (так, что бабушка уже не видела и не слышала меня), раскинуть широко руки и упасть спиной на землю. Надо мной было летнее голубое небо, по которому медленно плыли белые облака причудливой формы, а вокруг всё заливал ярчайший солнечный свет. Я лежала так минуту, две, три, десять, полчаса; колоски полевой травы щекотали мои ноги, но мне это совершенно не мешало.

Знаете... Это было потрясающе.

Теперь нет уже ни усадьбы, ни бантов в косах, ни чувства опьяняющей свободы. И даже трава почему-то не достаёт мне и до пояса...

Теперь в жизни нет остановок.

Волею случая сегодня я, сама того не ожидая, оказалась в историчке, где мне, как ни странно, делать было особо нечего. Вспомнив о том, что на лекциях неоднократно упоминалась книга Марка Блока "Ремесло историка", я полезла в каталог искать её, но первым же открывшимся передо мной разделителем была карточка с надписью "Блок Александр Александрович". Нетрудно догадаться, что история быстро отошла на второй план, и вскоре я уже сидела в читальном зале, углубившись в изучение дневника поэта, в котором обнаружила множество интересного. Приведу несколько цитат, особенно запомнившихся мне.

31 марта 1919 года.
В начале была музыка. Музыка есть сущность мира. Мир растёт в упругих рамках. Рост задерживается, чтобы потом "хлынуть". Таков закон всей органической жизни на земле - и жизни человека и человечества. Волевые напоры. Рост мира есть культура. Культура есть музыкальный ритм.
Вся короткая история человечества, которая сохранилась в нашей бедной памяти, есть, очевидно, смена эпох, из которых в одной - музыка замирает, звучит заглушённо, чтобы с новым волевым напором хлынуть в другой, следующей за нею.
Такова, например, великая музыкальная эпоха гуманизма - эпоха возрождения, наступившая после музыкального затишья средних веков.

1 апреля 1919 года.
Я боюсь каких-либо проявлений тенденции "искусство для искусства", потому что такая тенденция противоречит самой сущности искусства и потому, что, следуя ей, мы в конце концов потеряем искусство; оно ведь рождается из вечного взаимодействия двух музык - музыки творческой личности и музыки, которая звучит в глубине народной души, души массы. Великое искусство рождается только из соединения этих двух электрических токов.

7 февраля 1921 года.
Что такое поэт? - Человек, который пишет стихами? Нет, конечно. Поэт - это носитель ритма.

Поезда я люблю. Стук колёс, выпадение из жизни на какой-то период, меняющийся пейзаж за окном - одним словом, романтика. Но, если быть до конца честной, любовь моя распространяется, в основном, на поезда комфортабельные. На те же вагоны, что возят людей летом на юг, обычно без слёз не взглянешь.

Возвращалась из "Буревестника" я долго и упорно, так как прямой поезд до Кирова - обычный пассажирский, и стоит он, соответственно, на каждой станции, а если надо, то и не на станции, а в чистом поле или в глухом лесу. В вагоне, как водится, было жарко до умопомрачения (причём, как это ни удивительно, самая жуткая жара началась, как только мы въехали в среднюю полосу России); каждый свободный сантиметр (и несвободный тоже) занимали дети, играющие, бегающие и кричащие; и, конечно же, в воздухе витал тонкий аромат бич-пакетов.

Но среди всего этого я не унывала и предавалась любимому занятию, которое у меня ассоциируется в том числе и с длинной дорогой, - чтению. С собой у меня были две весьма увесистые книги, обе изданные в серии ЖЗЛ: "Современники" Корнея Чуковского и биография Чуковского авторства И. Лукьяновой. Достаточно быстро я закончила чтение первого сочинения и тотчас же взялась за второе - благо делать в поезде всё равно абсолютно нечего.

Кульминацией поездки для меня стал короткий, но примечательный разговор между мной и моей соседкой по полке, произошедший ближе к вечеру второго дня, то есть как раз тогда, когда я подходила к трёхсотой странице второй книги, а поезд подъезжал к границам Нижегородской области. Девушка появилась передо мной внезапно, спустившись с верхней полки, кинула на меня очень удивлённый взгляд и спросила:

- Вы с филфака?

- Нет, - ответила я, наклоняясь, чтобы поднять упавшую закладку. - Я учусь на историческом.

- Хм... - девушка явно не ожидала моего отрицания. - Значит, вам на историческом задают всё это читать?

- Нет, я читаю для себя.

- Неужели вам это интересно?!

Честно говоря, большего удивления, написанного на лице человека, я, пожалуй, не видела ещё никогда. После моего кивка девушка поспешила ретироваться, залезла на свою верхнюю полку и достала из-под подушки какой-то детектив в яркой обложке авторства то ли Донцовой, то ли Марининой. Я же продолжила читать свою книгу, периодически сбиваясь на мысли о том, как печальна кировская действительность.

Я люблю по ночам разговаривать о вечном, сидя на неудобных табуретках на кухне и грея руки о кружку с горячим чаем; кататься на трамваях, маршрут которых пролегает через весь город; гулять по незнакомым улочкам, блуждать в них и выходить в маленькие уютные дворики в центре; прыгать на старых скрипучих кроватях с металлической сеткой, чем выше, тем лучше; любоваться главным зданием университета на Воробьёвых горах, особенно на закате; раскрашивать раскраски цветными карандашами; крутить глобус, определяя список стран, которые я хотела бы посетить в будущем; смотреть из окна на ливень, радоваться, что успела прибежать домой, и чуть-чуть огорчаться, что под него не попала.

Я люблю, когда на системных часах высвечивается время 15:04; когда в в памяти неожиданно всплывает название, которое вспоминал накануне, но так и не вспомнил; когда приходят сообщения, моментально вызывающие на лице улыбку; когда за пару часов до экзамена вспоминаешь о непрочитанной монографии, знание которой необходимо, как воздух; когда спонтанные решения принимаются сами собой.

Я люблю Москву, ветер в лицо, игрушечных ёжиков (и настоящих тоже), интересные книги, огромного плюшевого чёрного кота, охраняющего принтер в моей комнате, чешский язык, томатный сок, The Beatles, замки из песка, виниловые пластинки, старые проигрыватели, жевательный мармелад, огромные белые облака и синие-синие васильки.

А что любите вы?